Рубрики раздела "Проба пера"

ИСТОРИК

Фёдор, хоть и числился в звании учёном, парнем был крепким. Нормальный, такой, мужик: физически развит, к стрессам устойчив, и в науке не самый последний. Хотя, если честно, и не самый первый. Но тут вопрос сложный, ибо сказано, что первые будут последними, а последние первыми. Всё зависит от направления движения, вектора новейших открытий, так сказать.

А если сказать не так, то – чего-чего, а того, что творилось с ним вот прямо сейчас, ещё месяц назад он себе даже представить не мог. То есть – вообще. И в принципе, и без оного. Если уж совсем честно, вот прямо сейчас послал бы он принципы далеко и надолго, лишь бы наблюдать эту картину с другого ракурса. Выбрать точку повыше, и подальше. Хорошо так и намного дальше. И – наблюдать историю. Издалека.

Со стороны всё должно было выглядеть неплохо: огромных размеров пенёк, скалой возвышающийся в центре допотопного эшафота, это вам не разделочная доска на современной кухне. И пища здесь иная – душевная, можно сказать. Вон сколько душ жадно толпится перед разделочным изделием. А на нём безропотно замер курёнок, уже готовый к препарированию. Отроптал он своё: не на что даже надеяться, потому как глашатай напел такое количество страшных преступлений, что хоть святых выноси. Скопом.

И палач…

А что палач? Стоит равнодушно, не мешает наслаждаться последними мгновениями мира бренного. Скучно ему, ибо дело-то простое: замах, удар, и вся недолга. Дослушать, величием упоённого, и можно кончать. И чего разошёлся, если как белый день ясно – виновен. Толпа вон ожиданием измаялась, зрелища хочет, чего тянуть?

И всё было не из ряда вон: во времена Царя Иоанна головы с пеньков горохом летели, это Фёдор с детства усвоил. Мировой науке совершенно ясно: Иоанн – душегуб, и кровопийца. Народишку покрошил тьму: чуть кто Батюшке не понравился – сейчас его под белы руки, и на эшафот.

Всё это Фёдор понимал, и принимал как должное, ибо факт исторический, давно известный. Не понимал лишь одного: какого чёрта именно он, несвязанными руками, крепко держится за деревягу, будто за ту самую соломинку? А ещё не понимал, почему именно несвязанными? Что за вольности? Приговорённый обязан пытаться сбежать! Об этом твердят и каноны, и здравый смысл.

Однако стрельцам, усмешливо наблюдающим за жертвой, каноны неизвестны, практики они: чего верёвку зря портить – денег ведь стоит. Да и зачем: надумает буйствовать – придержим. Да и кого держать-то: мозгляк – пальцем придави, сам загнётся.

«И спорить не хочу! – обречённо согласился Фёдор. – Правда за ними – дёрнешься, таким узлом завяжут, о топоре мечтать будешь, ибо – чик, и конец мучениям. Никаких долгоиграющих болей, фантомного характера. Ну, Светка, ну, зараза! Отольются тебе мои слёзы. Ничто в этом мире не остаётся безнаказанным. Получишь ты за свои сребреники!».

Светка – старинная подруга, с которой Фёдор вырос в одном дворе. Она была не просто девчонкой, она была тем, кого называют: «свой парень». Озорная, с быстрыми мозгами, и острым языком. Многим от неё доставалось очень даже неслабо.

Сейчас о тех счастливых мгновениях, продолжавшихся целую жизнь, оборванную последним звонком, раскидавшим компанию по разным аудиториям, даже думать было муторно.

«Ещё немного, – вдруг неприлично спокойно определил Фёдор, – и зрелость тоже оборвётся… звонком… Металла о пенёк. Почему я не визжу, и не извиваюсь? Страшно, ведь! Реально страшно! И надоело всё тоже – страшно. Скорее бы расфуфыренный гад портянку дочитал. Покоя уже хочу. Вечного. Только бы мерзкие рожи больше не видеть».

А глашатай не унимался – тянул нараспев бесконечное полотно, словно то и в самом деле было резиновым.

«Гос-с-споди! – покосился Фёдор в небеса. – Яви милость свою! Отними у сволочи Мебиусову ленту, дай, наконец, палачу отработать – не могу я больше видеть эти хари! Я Светку рад был видеть, когда она словно чёртик из коробочки явилась… что б её…».

 

***

 

На самом деле, всё было не так. Она не явилась, и он её не видел. Просто шёл в будничной суматохе, как идут в толпе одиночества, из которой та собственно и состоит. Это в глухой деревне общество едино, потому как мало, и приметно. А здесь неприметен каждый из сотен. Вот он Светку и не видел. До тех пор, пока спиной не услышал: «Федя! Али не узнал?».

Когда тебя окликают в круговерти, мозг автоматом настраивается выудить из глубин подсознания галерею, чтобы быстренько сравнить с персонажем. Отыскать соответствие, и понять, что именно от тебя хотят? Это нормально.  Ненормально было, что персонаж, окликнувший Фёдора, казался совершенно незнакомым… если не считать бесенят, скачущих по радужной оболочке. Такие были только у Светки. У той. А у этой…

Любую женщину описать двумя словами невозможно. Тут же у Фёдора вообще не нашлось слов, потому как была действительно хороша. Угловатый подросток переплавился в нечто настолько эффектное… настолько… что…

«Федя! Ау! Ты меня слышишь?» - смеясь, заглянула она в зеркала души.

«Сударыня!», - вдруг понесло его в края запредельные, - «Позвольте выразить вам…».

«У-у! Как всё плохо-то!», - не дала она закончить. – «Придётся тебя отпаивать травами. Ну-ка – пошли. Тут поблизости есть неплохая пивоварня!».

Пивоварня на самом деле оказалась нормальным кафе, достаточно приличного качества. Там они и устроились на открытой веранде. И солнце сияло, и осень благоухала, и было потрясающе хорошо. И воспоминания лились рекой, несущей в исторические древности утерянного детства…

В общем, посидели неплохо.

 

***

 «Знал бы, чем посиделки закончатся, - косясь на палача, зло подумал Фёдор, - голову б заразе оторвал! На кой чёрт я попёрся в продолжение банкета? Мало показалось? Всего-то и надо было, допить свой "Уиски", откланяться вежливым образом, и… и ничего б не произошло. И знать бы не знал, и ведать бы не ведал. Чём она взяла? Виски? Нет! И не шармом: он остался там – в детском дворе. Время прошло, угол зрения изменился, представления сместились. Да – хороша, да – изящна. Но! Уже не настолько, чтоб в зобу дыханье спёрло.

На тщеславии я погорел. Специалист же! В деталях знаю, что и как происходило. Досконально. Потому что вот же факты, вот летописи, а вот данные с раскопов. Всё ж элементарно! Чего ты усмехаешься? Да какое ты Светило, если в элементарной базе плаваешь? Как это, никто толком не знает? Светик, что ты несёшь? Свет? Пургу ты несёшь – извини! Да какие у тебя, к чёрту, доказательства? Аргументированные? Ой, не смеши мои тапки! С такими высказываниями тебе не в науке – на сцене выступать. С лекциями для неграмотных!

Вот на этом и погорел. На глазах. Они вдруг стали такими сочувствующими, такими всепрощающими, какими смотрят на откровенных глупышей».

Глашатай, наконец, добрался до финала, и зачитывал неподлежащий обжалованию вердикт. Палач, равнодушно опиравшийся на секиру, которой не людей – быков валить, оживился, и удобнее перехватил орудие производства...

Торжественно свернув увесистый рулон, глашатай сделал многозначительную паузу, давая возможность насладиться зрелищем ещё живого, но уже мёртвого человечка, и важно отодвинулся от пенька подальше.

«А может всё-таки попробовать оторваться? – без надежды подумал Фёдор. – Прошмыгнуть ужом через толпу. Леса тут дикие – найдут нескоро. Если вообще найдут. Её бы найти. Зараза! Насмешила мои тапки.. Знал бы ты, говорит, насколько даже новейшая история тёмная… А прошло-то всего-ничего, и живых свидетелей, хоть ешь – хоть распихивай. А уж времена твоей специализации… Но о чём это я, говорит, ты ж летописи читал, там же, говорит, объективная правда. Всё – как на духу. Ни грамма субъективности.

На этом я попух? Вот ты, думаю, зараза объективная. А откуда она, объективность твоя? Ты покажи! Нет, ты покажи. Факты, свидетелей. Много их у тебя?

А она так спокойно: да всего-то под рукой – пара. Зато какая. Ребята, кажется, в такие сферы вхожи, что оторопь берёт. Я, говорит, сама иногда пугаюсь фактам, которые они выкладывают.

Тут меня чуть на "хи-хи" не пробило: Светка, и так купилась! Какая новейшая история, какая наука? Ребята сплетни собирают, да в архивах копаются, чтобы концы с концами хоть как-то сходились. Для достоверности. Вот и вся наука. Не на субъективности я погорел, на жалости. Жалко её стало. Помочь решил. На чистую воду шарлатанов вывести. Вывел, что б её!».

Тогда он и в самом деле чувствовал себя героем-покровителем, способным защитить обиженную девочку. Она везла Фёдора в такси куда-то к чёрту на кулички, а он прямо раздувался от предвкушения. Сейчас приедет, приглядится, прощупает, и – выведет. На чистую, чтобы дурочке голову не морочили. Он даже машину не хотел отпускать, настолько простым казалось дело. Светка разубедила. В смысле такси. Хочешь, мол, разобраться – изволь потратить время. А мотор не проблема – «мобила» обеспечит за пару минут. Резонно сказала. А потом дала отмашку, чтобы пропустили, серьёзным ребятам, с надписью «охрана» во всю не узкую спину. Фёдор краем глаза ещё подивился, что это не бабульки-вахтёрши: Историко-архивный, по рассказам, а стерегут амбалы, которых на маленькую зарплату никак не прокормишь. Светка зацепила его удивление, и только посмеялась: ты, мол, со своими летописями, давно от жизни отстал. А Фёдор и не возражал, чего уж там, история и в самом деле интереснее всего этого.

И началась она с той самой пары ребятишек, которых представила Светка. Представила, а Фёдор, под этим вот топором готов поклясться, что ни одного имени так и не прозвучало. То есть вроде бы они были, но в памяти, почему-то, не остались. Вообще.

А ребятки оказались на самом деле интересные. В теме не плавали – твёрдо на каменистом дне стояли. И Фёдора потрясло обстоятельство, которое, как бы это точнее сформулировать… Нельзя быть специалистом во многих темах. Нет, разбираться во многих темах умеют многие. Но! На уровне дилетанта той, или иной, степени глубины. Тут, ведь, всё просто – хочешь быть Асом, изволь всю жизнь копать одно направление. И будет тебе счастье.

Его потрясло, что Светка охарактеризовала ребят как спецов новейшей истории. А они очень даже круто вязали историю вообще, и сектор Фёдора – в частности. Причём в такой частности, что Федя даже слегка заревновал – было ощущение, что оба стояли за спиной, когда он делал последние открытия. Правда, во многих вещах его мнение сильно расходилось с их утверждениями. И вот это казалось совершенно нелогичным. Как не крути, а информативный круг в этой сфере достаточно узок. Можно интерпретировать, можно делать иные выводы, но база всё равно одна. И другой не дано. А шарлатанить, зная истинное положение вещей, занятие, как минимум, глупое.

В общем, драка получилась солидная. Светка, посмеиваясь, слушала, да лимончики присаливала, потому что текила по-настоящему идёт именно с этой закуской. А научный спор медленно перетекал в полномасштабную войну. Победоносную. Ибо Фёдор, в конце концов, додавил обоих. Первым сдался тот, что повыше. Ладно, говорит, чёрт с ними, с разногласиями, пора и передохнуть. Давай-ка это дело перекурим. Не возражаете, Светлана Игоревна?

Та благосклонно кивнула, Фёдора взяли под белы руки, потому как ноги были не в тонусе, и повели куда-то вглубь лаборатории. Провели через несколько нормальных дверей, потом сквозь одну, хорошо так массивную, а потом у Феди случился небольшой конфуз – не надо было мешать виски с текилой – он слегка потерял ориентацию в пространстве. Настолько, что вообразил себя в дремучем лесу. Вот тогда он и понял про текилу всё, что надо было знать раньше. А когда пришёл в себя окончательно, обнаружил, что по-прежнему находится в том же лесу. Дремучем настолько, что стоило дождаться, пока наваждение рассеется.

Он ждал, лес не исчезал, и уже становилось невообразимо скучно от дешевого фокуса виртуального убеждения. Потом решил, что небольшая, виртуальная же, прогулка не повредит, надо ведь как-то развеяться, и пошёл к видневшейся совсем вот рядом дороге. Рассмотрел колею, по которой никогда не проезжало широкое колесо, и утвердился во мнении, что мир этот нереален. Нет у нас дорог, по которым ездят исключительно телеги, под железным ободом. Кончились они, ещё в прошлом веке, новейшей историей, пересевшей на магистральную резину.

Потом ему стало интересно, насколько глубоко ребята проработали тренажёр, и когда он упрётся в стену, за которую «прога» на самом деле не выпустит. Шёл долго, и чем дольше, тем больше дивился: отработка реальности была действительно потрясающей. С такой кучей мелких деталей, которые требовали просто гигантских аппаратных ресурсов.

В нормальную жизнь вернулся, лишь оказавшись на окраине деревни. И уже там испугался по-настоящему. Вот как ни крути, а никаких ресурсов не хватит, чтобы держать большое количество объектов в реальном времени. А деревня была именно реальной. И встретила его добродушно, чему Фёдор дивился недолго. Ровно до того момента, пока не глянул на свой костюм. То есть он думал, что на нём костюм. И это оказалось почти правдой, потому как одеяние таковым и было… только было оно скорее театральным. Широкие порты, холщёвая рубаха, и лапти с онучами, которые, ну вот убейте насмерть, намотать он бы не смог ни при какой погоде. Следовательно, кто-то его переодел, и отправил. Кто? Не вопрос. Куда? Вопрос. Большой. Может быть в гипноз, а может…

Нет, такого не бывает, это Фёдор знал точно. Гипноз казался более реальным. Но опять же…

В общем, очень долго Фёдор надеялся, что так оно и есть. Жизнь показала что – нет. Не есть.

Но поесть ему дали, потому как странник же! Традиции гостеприимства в те времена уже существовали. И ночлег дали. На сеновале. Только рассвета дожидаться Фёдор не стал. Сам не знал почему. Наверное – интуиция подсказала, что надо уходить туда, где легче затеряться. Зачем? А чёрт его знает! Может быть потому, что времена Иоанна, прозванного Грозным, располагали наслышанного человека к некоторой осторожности.  

«Я был наслышан, хотя думал, что – знал. Это сейчас знаю. А тогда глаза селян, искоса присматривавшихся к обличью, как-то не очень понравились. Только потом осознал, не присматривались – прислушивались. Можно переодеть человека – сойдёт за своего. Пока не заговорит. А рот откроет, и выговор никуда не деть – на корню продаст. Вот и косились мужички на вылезшую из леса диковину. Вроде бы нормальный. Но – безбородый, и зачёсан как-то неправильно. Я это просто физически почувствовал». 

Тогда у него ещё теплилась надежда, что скоро кошмар закончится, и всё образуется. Ну – разыграли, ну – добились эффекта, пора и честь знать: надо вытаскивать человека, пока ему башку не отвернули. Только делать это никто не спешил. Даже намёков не подавал. И Фёдору пришлось долго пробавляться лесной ягодой, да ручейной водичкой, пока на самом деле не приобрёл подобающий вид: зарос, слегка оборвался, и неплохо отощал. В таком виде и явился на паперть окраинного храма. Там стало легче – народ в России всегда был сердобольный.  

Пару месяцев Фёдор слыл немым: мычал нечленораздельно, да кланялся добрым людям, в душе отпуская по адресу Светкиных шутников эпитеты, которыми и впрямь лучше не разговаривать.

Всё это время он присматривался, изучал, и, не теряя надежды, что его вытащат, копил эпитеты, чтобы разом, когда всё останется позади, ребятишкам на головы вывалить. А потом ещё и отполировать, окрепшими кулаками.

Месяца через три понял – застрял надолго, если не навсегда, и пора уже как-то налаживать приличную жизнь. Протянутая рука, она больше похожа на кость поперёк горла: в конце концов, может и задушить.

И проснулась в нём изворотливость обречённого человека. Знания, ум, и опыт, никуда же не делись. Только здесь понадобился именно ум, всё остальное – как продольное колебание вытянутой ладони, изображающее нестабильные весы.

Тогда юродивый с паперти исчез, а на другой окраине появился знахарь – калика перехожая. Загадочный взгляд, не всегда понятная речь – английский двадцать первого века тут даже образованные не поняли бы – и дикая смесь знаний понемногу обо всём, сделали своё дело. Подросший бюджет дал вздохнуть немного свободнее, и банально восстановить вес. Физический. Вес шарлатанский рос куда как медленнее. Но земля, она такая – слухом полнится. Стали иногда захаживать людишки зажиточные. А за ними подтянулись и информированные.

«Вот на кой чёрт мне понадобилась их информированность? – мысленно застонал Фёдор. – И без неё жил бы как у Христа за пазухой. Комфорт – штука относительная. Удобства во дворе – штука не смертельная. А штука в руках этого мордоворота, смертельная более чем. Повизжать, что ли напоследок? Этой харе всё равно кому башку оттяпывать, что мне, что поросёнку. Работа – ничего личного. От пусть и удивится. Может, запомнит, да летописцу расскажет, как я его ультразвуком шуганул? А Светка прочтёт и устыдится? Гос-споди! Какая ерунда в голову со страху лезет. Какие летописи, чего он расскажет? Он и говорить-то, поди, не умеет. Это мои страждущие, на радостях, трепались без умолку: а тот такой, а этот этакий, а вон тот донос учинил, и соперника в съезжую упрятал. А вот те… а вот эти…

Я слушал, и тихо шалел от глубины кучи дерьма, в которой интриги варились. И от того, насколько всё вблизи не совпадало с тем, что видится из глубины веков. В общих чертах, да – плюс-минус, два лаптя левее Солнца. А в деталях – Солнце вообще с другой стороны. Жадность меня сгубила. Профессиональная. Новейшая история, чёрт бы её побрал – полез в деталях копаться, забыв, что я сейчас не историк, а участник. И чем дальше углублялся, тем больше понимал: права была Светка. Ой, как права. И ни чёрта мы об этих временах достоверно не знаем: кто-то над летописями основательно поработал. Да и летописцы – люди живые, и ничто человеческое им не чуждо. А вот подставка под башку, на которой расположился, напротив – чужда, и неинтересна. Давай уже, что ли, морда стоеросовая, маши секирой, надоело всё – покоя хочу!».

Строго говоря, Фёдор был уже не жилец, ибо осознал, что именно с этой историей ничего уже не поделаешь, башку всё равно оттяпают, и провались он всё…

Наверное, поэтому и не заметил лёгкую тень, мимолётно скользнувшую над лобным местом.

Впрочем, остальные тоже не сразу взяли её в расчёт. Очухались лишь, когда, крутанувшись шорохом крыла, переросла она в свист рассекаемого воздуха, и закончилась тройным ревом глоток, перекрывших визг толпы, шустро разлетающейся по щелям. И остался на площади лишь Фёдор, прибитый к помосту ужасом, валящимся с небесной тверди.

Огромный змей, брызжа трёхглавой пиротехникой, придавливал тушей лобное место, а Фёдор даже не пытался бежать. Можно поверить в перевранную историю. Можно поверить в лживых летописцев. Господи, да во что угодно можно поверить! Но чтобы эти твари существовали в реальности? Да Бог с вами! Какие Змеи? Какие Горынычи? Совсем, что ли ошалели!

На осознание невозможности идиотизма он потерял слишком много времени. Настолько много, что было уже некуда, да и бессмысленно, бежать – туша прижала его к пеньку надёжнее секиры. И Фёдор зажмурился в ожидании клыков, рвущих на части то, что останется после гриля.

Прошелестело долгое мгновение…

Выползло второе...

Затянулось третье…

А на четвёртом он услышал голос…

- Федя! Ты рот-то захлопни, и прыгай сюда. Быстрее. Да не стой истуканом! Они ж сейчас очухаются, и Змея воевать попрутся. Ты что, свой народ не знаешь?

Фёдор с трудом разлепил один глаз, второй, и разглядел до жути знакомую морду. Это неправда, что время всё стирает, и за год можно кого угодно забыть. Морды Светкиных помощников он в жизни бы не забыл. Он их и не забыл.

- Т-ты? – выдавил Фёдор так, словно вокруг ничего не происходило, и можно было не торопясь взять гада чуть повыше шиворота, крутануть башку, а потом глянуть со спины, как он смотрится в этой позе.

- Я! – спокойно ответил тот.

- Убью! – не двигаясь с места, зарычал Фёдор. – Обоих убью! И Светку удавлю к чёртовой матери!

- Убьёшь, убьёшь! – скучно подтвердил Светкин помощник. – Только очень-то не задерживайся. Сейчас народ в себя придёт, Горыныча воевать полезет, обоим мало не покажется, поверь.

- Куда прыгать-то? – глупо поинтересовался Федор.

- А прямо сюда. Да пошустрее, чёрт возьми – броня у нас не предусмотрена: секирой вдогонку маханут, штопай потом твою культю.

«Секира» - было лишь слово. Но оно родило образ, а тот нахлынул такой волной, что Фёдор и сам не понял, как оказался рядом со Светкиным халдеем. Что происходило дальше, он воспринимал как-то отдалённо: рёв, огонь, хлопанье тяжёлых крыльев. Только где всё это было на самом деле, оставалось для него полной загадкой: всё-таки переключаться с веков средних, на привычный хайтек – тяжело. За год он успел забыть даже о телефонах, а о голограммах и в своём веке слышал лишь тем краем, который ухом называется.

Уходящая вниз площадь начала стремительно заполняться маленькими человечками. Командовавший змеем тип, равнодушно посматривая на них, меланхолично высвистывал дурацкий мотивчик, а Фёдор, стоя за спиной, ощущал, что на самом деле проглотил кол. Не мог ни сесть, ни наклониться – одеревенел настолько, что чувствовал себя совершеннейшим бревном.

- Ничего! – оглянувшись, проговорил тип. – Пройдёт. Сейчас тебя пропарим, бороду соскребём, будешь как новенький пятиалтынный. Откармливать не надо – это хорошо. Молодец. Умеешь приспосабливаться.

 

***

Банный халат ласкал тело первозданной свежестью. В сочетании с мягким креслом, это было непередаваемое ощущение: умытость, покой и полная безопасность, что ещё нужно человеку для абсолютного счастья?

«Даже маячащая из-за стола рожа сейчас не в состоянии выбить меня из колеи. – Расслаблено думал Фёдор. – Чуть позже – возможно. Позже я скажу всё, что думаю по поводу. И кто они есть на самом деле, скажу тоже. Сейчас – нет. Не хочу. Хочу сидеть, наслаждаясь возвращением к нормальной жизни. Хотя бы ещё несколько минут острого восприятия вновь обретённого бытия. Пока меня тёрли, скребли да массировали, я был где-то в другом пространстве. Не осознавал, что всё позади, что вернусь домой, и никаких пеньков на площади больше не будет. Светка… а ну её к чёрту! Пусть живёт. Наверное, я ей даже благодарен за урок практической истории. Стерве! Но как её ребята это проделали? Путешествие во времени? Чушь! Тогда как? Гипноз? Возможно. Опасности никакой, зато сколько новых ощущений, и какая широкая гамма чувств».

- Как вам удалось? – спросил он немного отвлечённо.

- Что именно?

- Так глубоко в гипноз погрузить?

- Гипноз? – усмехнулся помощник. – Я был о тебе лучшего мнения.

- Да ладно! – возразил Фёдор. – Мнения он был лучшего. Не надо заливать про машину времени: знаем, слыхивали. Ни теоретически, ни практически невозможно. Остаётся только внушение. Так как?

- Просто. Ваш век не самый продвинутый в знаниях о природе вещей, и состоянии элементарных частиц. У вас невозможно, поэтому и не слыхивали.

- Да ладно! – теряя остатки уверенности, проговорил Фёдор. – В нашем веке… Ты сам-то – из какого?

- А тебе зачем?

- Не знаю! – честно ответил Фёдор.

- Вот и не знай. Забудь эту историю.

- Ты это серьёзно?

- Конечно. Я бы и сам с удовольствием забыл глупость, которую мы своротили. Но уж очень настырно ты обличал всяких шарлатанов. Вот и решили преподать наглядный урок. С практическими занятиями. И переборщили. Нам, что б ты знал, за тебя тоже по первое число вставили.

- Кто? – глупо поинтересовался Фёдор. – Светка, что ли?

- Светка? – потёр халдей подбородок. – Светка… Для неё ты отлучился на пять минут, пьяную морду в порядок привести. Так что серьёзных изменений на твоей, уже тогда помятой, физиономии она не заметит. И ждать тебя дольше пятнадцати минут ей не придётся, поверь. С этим всё нормально. Вот наши дела обстоят гораздо хуже: ты оказался шустрее, чем предполагалось.

- То есть? – не понял Фёдор.

- Мы планировали дать месяц, максимум два, чтоб духом времени проникся, а потом вернуть к застолью, и продолжить дискуссию. Ты же, поросёнок, развил бурную деятельность. И засветился. Вот нам и вставили, запретив тебя вынимать.

- Почему? – ещё глупее спросил Фёдор.

- Хорошим исследователем оказался – нестандартным образом насобирал кучу информации о причинно-следственных связях. Послушай, как тебе вообще пришла эта идея – стать целителем? Ты ж в медицине даже не ноль без палочки.

- Жить захочешь, не так извернёшься! – вздохнул Фёдор.

- Пожалуй… - согласился халдей. – Ладно, трёх дней тебе хватит, чтобы окончательно в себя прийти?

- То есть? – снова не понял Фёдор.

- То есть, - передразнил наглый тип, - это и есть. База в твоём распоряжении, пока не почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы не кидаться на бедную, ни о чём не подозревающую женщину. Отдохнёшь, нервы в порядок приведёшь. Как почувствуешь, что готов, дашь отмашку, и мы возвращаем тебя в лабораторию.  

- И?

- Что, «И»? – вздохнул тот. – Вежливо распрощаешься, и – на все четыре стороны.

- С моей-то историей? – усомнился Фёдор.

- Кому ты её рассказывать собираешься?

Он произнёс это с таким видом, что Фёдор согласился – никто не поверит. Светка, если действительно не в теме, решит, что парень уже набрался, поэтому текилу предлагать больше не стоит. А если в теме… тем более нет смысла разглагольствовать. И, самое обидное, список вероятных собеседников на ней и обрывается. Если не считать ребят из шестой палаты.

- Это всё? – спросил он вслух.

- Почти. – Не совсем уверенно ответил собеседник. – Понимаешь, те, кто вставили нам, просили сделать тебе предложение.

- А именно? – насторожился Фёдор.

- Им понравилась твоя работа. Изворотливость, наблюдательность, способность анализировать. С нашей стороны эта история была чистым экспромтом, им бы и осталась, если б не твоё поведение. Поэтому и родилась идея продолжить сотрудничество… Как ты на это смотришь?

- Я подумаю. – Неуверенно проговорил Фёдор. – Подумаю.

«Основательно подумаю… - наблюдая реакцию собеседника, добавил про себя, - экспромт ли это был, на самом деле?».

 

 

 

 

 

Нет комментариев. Ваш будет первым!