Рубрикатор

Загадка чужой природы. (10 721)

- Шурка, иди за сеном сама, у меня в ухе стреляет, греться буду, - прошамкал беззубым ртом дед Иван, положил на стул подушку, пышно набитую соломой, и осторожно сел сверху.
- В ухе стреляет, а греешь зад, - заметила баба Шура. - Фельдшерица говорит нельзя геморрою греть, лучше снегу прикладывать, а еще...
- Пусть свои пряники морозит, - перебил ее дед, - а у меня от ее советов с носу капель. Он повернулся к телевизору, с силой вдавил кнопку на пульте, добавив громкость так, что неслышно стало поучений Александры, сложил руки на животе и блаженно закрыл глаза.
   Еще минут пять жена топталась за его спиной, перекрикивая стрельбу, грохот взрывов и визг полуголой красавицы, доносящиеся с экрана, но замолчав на секунду, чтобы припомнить очередной рецепт лечения, подсказанный кем-то на базаре, уловила вибрирующий храп мужа, поняла, что он спит, махнула рукой и пошла одеваться.


- Опять зима, - зевнула баба Шура, открывая тяжелую створку задних ворот.
Рыжая собачка выбежала на волю, закружилась, радуясь простору, звонко облаяла посветлевший мир, рваную фуфайку на заборе, сороку на трубе бани, вернулась ко двору и заодно отбрехала хозяйку. Александра запустила в нее обломанный веник.
- Пошла отсюда, Егоза бестолковая!
Собачка, прихватив веник, побежала к соседям, а баба Шура вытянула из кармана старенькие варежки, проштопанные на больших пальцах, спрятала в них морщинистые руки и по первоснежью отправилась за сеном для теленка. 
   Стожок пахучего зеленоватого сена скособочился на задах, в тридцати шагах от дома - поберегли свои силы старики, в сарай не перетаскали, на сушило не закинули, вот и начали с него скотину кормить, пока не занесло высокими снегами ворота и робкую, косую тропочку через огород. Зрение у Александры в то время сильно ослабло - катаракта туманила. Шла она к стожку прищурившись, смотрела вдаль неуверенно, но все же, увидела яркий огонь у дальнего леса - между белизной поля и неба неправильное солнце с неправильной стороны. Баба Шура потопталась на месте, всплеснула руками по укутанным в пять одежек бокам, и выдала, не жалея горла и голоса: «Что делается! Люди! Ой! Ой! Вертолет в небе горит!», - закрутилась по сторонам и никого не увидела. Ни души! Только седая морозная тишь лежит - не шелохнется. Прислушалась баба Шура, а слух у лесного народа отличный, к тишине настроенный, и подозрительно прищурилась: «Гореть-то оно горит, а почему не падает? И пусто как в округе! И тихо». Она даже выковырнула ухо из-под пухового платка, напряглась до звона в затылке, недоуменно пожала плечами, набрала сена и поплелась назад, осторожно ступая по хрустящей подмороженной тропе. Александра дошла до ворот, хотела прикрыть их, но передумала, торопливо бросила сено в ясли хилому полугодовалому бычку, простонала горестно: "Не растет совсем наш теле-но-чек", - и заспешила в дом.

Цепляя каждую ступень непомерно большим валенком, настырно сползающим с левой ноги, она почти взбежала по задней крутой лестнице, заглянула вниз в темноту двора, удивившись неожиданной прыти, громко пропела: «Шесть-сят пять, шесть-сят пять, а баба ягодка опять», - и удивилась еще раз – собственному чистейшему мелодичному голосу, какого не имела даже в певучей рассветной юности. Притопнув ногой от восхищения, она развела руками, как в пьяный праздник под частушку, доплыла до двери, но у порога угомонилась и вошла в дом с достойным видом, расплескав по полу облако морозного пара.

- Шурка, - крикнул ей грозно дед Иван, как только холодный воздух лизнул его босую ногу. - Ты что-ль мою левую обувку на прогулку уволокла? Что у тебя за манера такая - мое надевать? Я в твое не лезу, и ты мое не тронь!
Александра обиженно стряхнула валенок с ноги и подкинула деду.
- Спутала сослепу. Вот те твоя обувка. А ты что проснулся? Фильм закончился? Без визга девок не спится? Срамник!
- Электричества нет, - пряча взгляд, опустил голову Иван, и покосился на лампочку в кухне. – Говорят, Анатолий - хороший электрик, а от работы его одни замыкания.
- Ты, Ванечка, пойди на улицу, глянь, какое там замыкание. Интересно! Горит, пылает ярко, - с язвительной ноткой в голосе объявила баба, - только девок не видать, не слыхать - ни голых, ни одетых, никаких.
- Что горит? - привстал дед с насиженного места.
- А непонятно что, - загадочно ответила Александра и уставилась на мужа, вдруг осознав всю несуразность таинственного видения. Несколько секунд они смотрели друг на друга, молча и неподвижно, потом Иван вскрикнул:
- Что?!

А баба Шура, поправив узел платка под подбородком, многозначительно и  задумчиво протянула:
- Ага…
- Что же ты пустомелишь про кино и девок! - затараторил дед, накидывая тулуп, закрутился юлой, подлавливая рукав, дважды ткнулся лбом в лосиные рога на стене, крякнул от боли и замялся у порога, потирая ушибленное припухающее место.
Баба Шура тоже замялась, но по другой причине - хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и скинула с языка свежую обиду на мужа.
- Что это ты, дедушка, рога примеряешь? Не поздно ли? -  пропела она, поглаживая его пальцы крепко прижатые над бровями.
И боль от Ивана сразу ушла, но все же обидевшись, он воскликнул:

- Вот ты какая! Картошку чистить, посуду мыть - слепая, а гадости замечать - тут как тут! - нахлобучил лисью шапку поглубже и сразу забыл про ссору, утонув в своих опасливых рассуждениях: «Пожар в лесу - не сезон, а газовая трасса в трехстах метрах проходит! В тот год у Лехтово горело - страх! Хорошо, что теперь снег лежит - низом пожару не пройти, но посмотреть надо...»
- Береженого Бог бережет! - крикнул он в лицо Александре, и, не запахнувшись, с раскрытой грудью, пулей выскочил на улицу.
Баба Шура поискала свой левый валенок - не нашла, надела калошу на шерстяной носок, и так - калоша на левой, валенок на правой - поскакала за ним следом.

В тот момент, наверное с перепугу, к Ивану и зрение орлиное вернулось, и ум быстрый. Он только глянул в небо и сразу определил:
- Чудо! Беги к Синютиным, Шурка, кричи чайник над лесом разгорелся! Пусть Колька в чем есть сюда мчится! И сама возвращайся!

Но баба Шура его не услышала. Она уже спешила к соседям, с разбега проскальзывая по льду мерзлых луж и перепрыгивая припорошенные снегом кусты бурьяна. Ей давно за шестьдесят пять, но от волнения, старушка вдруг обрела ловкость и силу. И уже через пару минут, огромный Синютин в парадном пиджаке внука, по ходу выдернутом из-под кошки с котятами, наброшенном на голые плечи, в латаных-перелатаных штанах и почти новой, чуть поеденной молью бобровой шапке, прикрывшей блестящую лысину, стоял рядом с Иваном и, в глубокомысленных нецензурных выражениях, пытался оценить и описать увиденное.
Какое-то время они умничали, надрывая глотки и размахивая руками перед висящим неподвижно чайником, пока тот не тронулся с места, нацелившись раскаленным до красна клювом точно в их сторону. Мужиков оборвало на полуслове. Они выпучили глаза, открыли рты, забыв дышать, и заворожено уставились на приближающееся, пылающее мучительным светом, растущее гигантское облако. Даже громкий, долгий рокот в животе Николая не смог вывести их из оцепенения. Чем бы закончился столкновение - неизвестно, но баба Шура, за их спинами, очнулась и заорала благим матом, чтобы они - придурки, бежали от этой штуки, пока она им шапки не запалила и носы не поджарила. И мужики ее услышали.
Чайник, вероятно расстроенный паническим бегством зрителей, обрел унылый свинцовый цвет, развернулся на сто восемьдесят градусов и скользнув вдоль линии горизонта, бесшумной молнией рухнул в лес, кажется в то место, где таится среди вековых сосен, зарослей можжевельника и лесной калины легендарное озеро Широха - с белым, как сахарный песок берегом, плавучим островом, поросшим сосновым лесом, и с таинственным далеким прошлым.

На следующий день, я сидела на скрипучем табурете, недавно выкрашенном коричневой половой краской, и с горечью созерцала пятно полузасохшей краски на своих новеньких небесно-голубых джинсах.
Баба Шура, всегда приветливо встречающая гостей, сегодня особо ловко управляла в русской печи жаровню. На столе, прямо на цветастой клеенке, лежали горячие пироги с луком, стояла початая бутыль самогона с утонувшим в ней корнем колгана, четыре стопки - две уже пустые, одна до половины и моя до краев полная.
Дед Иван, бегло поглядывая, то на меня - открыто и весело, то на Синютина - в хитрый прищур, рассказывал эту историю и, кивая на диктофон, зажатый в моей руке, как бы между делом, заботливо интересовался:
- Пишет еще?
Николай сидел на корточках, загадочно улыбался, курил самокрутку и старательно выдыхал дымок, странно попахивающий хвоей и мандаринами, в чугунное окошко печи.
- А здорово мы вчера испугались! - завершил рассказ дед Иван, пряча белозубую улыбку в кулак и весело, молодо поблескивая глазами, поморщившись, помахал ладонью перед носом, отгоняя всепроникающий запах Синютинской самокрутки, и покосился на меня. - Я-то не очень, а Колька!
- И я не очень, - обиженно выпустил с дымком Синютин и улыбнулся во всю ширь полнозубого рта, так что густые черные волосы встопорщились на макушке, как загривок у енота.

«Парик у него? А зубы?» - вспыхнуло у меня в голове.

 - Чего тут особенного? – продолжил Синютин. - Посуда, она и в небе посуда - обычная загадка природы, - кашлянул он, закусил нижнюю губу, но глаза его осветились непонятным неудержимым счастьем. Он повернулся ко мне и кивнул. - История вышла, значит. А ты стопочку свою выпей - за удачное интервью. 

В дверь кто-то постучал, потом открыл, и на пороге появилась рыжая собачонка. Она вытерла лапы о половик, прошла к печи, села, прислонившись боком к теплым кирпичам, посмотрела мне в глаза, улыбнулась и подмигнула. «Мне показалось», - шепнула я.
- Посуда - не посуда, - продолжил Иван, раскусывая не по возрасту крепкими зубами лесной орех и не обращая внимания на слова Николая, - а Нюрка твоя штаны у бани на морозе выполаскивала. Уделал портки - напугался, значит, чайника! 
Баба Шура, швырнула ухват в угол и прыснула смехом в фартук. Дед рассмеялся легко по-мальчишески, обхватил сильными сухими пальцами мою ладонь с диктофоном и остановил запись. А Синютин бросил в печь недокуренную папироску, качнул лохматой головой и вышел прочь – молча, плотно прикрыв за собой дверь, но шагнув на улицу, бессовестно и счастливо расхохотался. Я метнулась к окну, чтобы проститься с ним, помахав рукой, и не смогла поднять руку.

 

На припорошенной снегом дороге, молоденький крепкий бычок катал старый футбольный мяч, пытаясь загнать его в открытую калитку пустынного палисадника. Перед моими изумленно распахнутыми глазами сомкнулись ситцевые занавески. Я обернулась. Дед Иван и баба Шура стояли сзади, но их взгляды уже сходились в точке на столе. Сквозь румяную корочку и ароматную мякоть пирога, из слоя начинки пробивалось и тянулось вверх ярко-зеленое перышко репчатого лука. 

Поделитесь этой информацией с друзьями:


0
01:38
Просто кладезь оригинальных речевых оборотов. Парочку взяла на заметку. Вы не против?
07:42
Написано великолепно, сочно! Мне бы так уметь…
20:20
Спасибо за добрые слова.)