Рубрикатор

Кочующий (11820 зн.)

КОЧУЮЩИЙ

Сновидения бывают от множества забот.
Екклесиаст, 5, 2

 

   Это были первые дни весны 1943 года, ветреные и теплые. Наш немногочисленный взвод двигался к Москве. После успешно проведённой операции по освобождению Воронежа и нескольких других оккупированных немцами земель, армия готовилась к наступательным маневрам. До нас временами доносилась молва о готовящихся масштабных планах с мудреными названиями, что сокрушат немецкий фронт уже к осени этого года. В правдивости этих слухов нам, простым солдатам, еще только предстояло убедиться. Сейчас же мы шли по грязному снегу, что задиристо чавкал под ботинками, и молчаливо дожидались, когда старший лейтенант Карелин обнаружит место для привала и сочтет его приемлемым.

   Меня мобилизовали в числе прочих солдат, и я весьма исправно нес свою службу. Но у меня была тайна, печать которой непросто было рассмотреть на столь юном лице. Таких, как я, в нашей семье называли Кочующими. Кочующим был мой отец, мой дед и несколько более древних предков. Словом, этот дар мужчины нашего рода благополучно передавали друг другу сквозь время. Мы можем проникать в тонкие материи этого мира. Читать непостижимые тайны. Мы можем выбирать. Когда пришло мое время, я предпочел путешествовать в снах. С тех пор, как в день восьмилетия отец начертил на моем лбу влажный полукруг, окунув перед этим палец в подогретое черничное вино, я получил эту способность, и с тех пор не могу с ней расстаться, даже если пожелаю. Пока шли бои, я сражался наравне с другими солдатами, но знал наверняка, что пуля не сможет ранить меня, так же, как кинжал не рассечет плоть. Смерть приходит к Кочующим иначе, я уже знаю, как именно.

   Едва объявляли отбой, и солдаты засыпали, я ложился на спину, закрывал глаза, но продолжал видеть сквозь притворенные веки звездное небо. Это всегда начиналось так. В неведомый миг я покидал тело и мог войти в сон любого. По сновидениям людей всегда можно представить картину будущего. Собирая мельчайшие, едва уловимые детали, я всегда угадывал, кого из солдат в ближайшем бою ожидает гибель. Тогда во снах я навещал родных убитого солдата. Обычно жену, мать, порой отца или брата. В тишине ночи я касался их сердец и вместе с болью от потери сообщал им успокоение и мир. К утру они не могли вспомнить этого сна, но смутно ощущали свершившуюся трагедию и поневоле готовили себя смириться с потерей. Весть о смерти солдата, обернувшись краткой телеграммой, ворвется в их дом еще только спустя месяцы. А все же пережить то, что однажды случилось во сне, много легче.

   Было в моих видениях и кое-что еще. Образ юной девы с легкой улыбкой и глазами темными, как звездная ночь, всегда виднелся на окраине каждого чужого сна. Она сидела, закутанная по плечи в светлый палантин, и шила на пяльцах. Иногда ее фигуру скрывал туман или дождь. Она была прекрасна, но я знал, стоит мне встретить ее в жизни, и сердце навсегда замрет в моей груди.

   Итак, часть ночи я разносил скорбные вести, а другую часть искал будущих смертников. Был у меня друг, юноша по имени Андрей Балашов. Его губы двигались значительно медленнее, нежели мысли в голове. А мысли обгоняли собеседника на день вперед. Андрей умел одним взглядом выразить все, что хотел сказать, да так, что его понял бы и незрячий. Речь Балашова, звучащая, как я уже сказал, не слишком часто, напоминала безветренную бархатную ночь, что окутывала тебя одеялом и нежно баюкала на перепутье уходящего и грядущего дня. Его сны были чудесны, и я смотрел их как фильмы. Однажды Андрей заметил меня в своем сне.

 - Что я должен сделать, чтобы вовремя все закончить? – почему-то спросил его я. Протянув руку, в которой были зажаты три алых тюльпана, он ответил:

 - Вовремя начать.

   Вернувшись в мир, я уже понял, что это означает. Андрей должен умереть в ближайшем бою.

   Палатка командира Карелина стояла ближе всех к воде, потому как он любил по ночам слушать безмятежное течение сонных вод. Едва дымились крохотные угольки костра, среди которых нет-нет да и вспыхивала яркая искра, похожая на человеческую душу. Карелин сидел на отсыревшем от талого снега бревне прямо перед своей палаткой и стругал деревянный брус, отбрасывая щепки далеко к берегу.

 - Товарищ старший лейтенант, рядовой Соболев!

   Карелин неспешно повернул ко мне голову, и я заметил на его обветренном, покрасневшем лице добрую улыбку.

 - Был приказ распределиться по лагерю и спать, рядовой Соболев, - произнес Карелин.

 - Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить! Возник неразрешимый вопрос! - заявил я. Сперва командир сказал на это, что все неразрешимые вопросы задаются во время службы, и нечего мне мельтешить здесь в такое время. Затем, не делая паузы, Карелин потребовал изложить суть дела. Тогда я спросил, какой бой ожидает нас завтра. Командир перестал стругать брус, а обращенный ко мне взгляд можно было сравнить со струей холодной воды, упавшей на горячие камни.

 - Завтра нет боя, - проговорил Карелин. – Я ничего об этом не знаю. А у тебя, Соболев, какие-то иные сведения?

   Я заметил, как тревожно двигались его глаза по моему лицу. Командир был человеком, который не любил терять понапрасну своих людей, подобно скупому богачу, что лишний раз не расстанется с монеткой. По большому счету, мне нечего было сказать, поэтому я молча сел рядом с командиром, бесцеремонно игнорируя устав. Карелин не возражал. Пока я смотрел на воду, он смотрел на меня. Длились последние часы этой ночи. Воздух полнился пьянящими ароматами веток хвои, и сердце чуть замирало перед каждым ударом, будто стремясь отдалить тот, что станет последним.

   Утром боя не было, лишь откуда-то издалека доносились звуки редкой перестрелки. Кончалась древесина, следовало сделать заготовки. Помню, мы с Андреем работали рядом. Он разговорился. Оказалось, Балашов хотел стать писателем, и в доме осталось несколько забавных рукописей. Мне стало ясно, отчего в его снах я так часто видел эти тетради, возникающие из ниоткуда и будто парящие в воздухе.

   И вдруг, в момент этой задумчивости, я услышал, как кто-то выкрикнул мое имя. В следующую секунду последовал тугой удар в бок и падение на влажную, чуть топкую землю. Меня оглушил хлюпающий звук почвы. В этой неразберихе я успел заметить какой-то продолговатый и темный предмет, появившейся на дороге. Казалось, под ним покоилось нечто, и я чувствовал его трепещущее, но неумолимо гаснущее тепло. Далее лишь звенящая темнота.

   Едва открыв глаза, я постарался ощутить свой голос, вызывая в связках напряжение.

 - Андрей! – прохрипел я, хоть вряд ли кто-то смог разобрать сиплый клекот, вырывавшийся из глубин легких. Послышались голоса нескольких солдат.

 - Очнулся!

 - Воды еще принесите!

 - Ну, ты, Соболев, даешь…

   Кое-как я ухитрился спросить, что с Андреем, и ответ вновь лишил меня голоса. Оказалось, что по время рубки деревьев сухая тяжелая ветвь одного из стволов стала обваливаться прямо на нас. Балашов заметил это. Времени объяснять не было, да и что можно тут сказать? В такие минуты сердце действует быстрее разума. Сердце Балашова решило оттолкнуть меня, копавшегося в земле и своих мыслях, в сторону. Отпрыгнуть сам он уже не успел, широкий сук придавил солдата. Голова ударилась о разбросанные инструменты. Мне сказали, что на грязной земле еще можно отыскать мрачные следы темной крови.

   Мне хотелось кричать. Мучительная, вгрызающаяся в меня боль опутывала мыслями, что ничего нельзя изменить. И я, Кочующий, тот, кто извечно приносил утешение душам, готов теперь вырвать свою, чтобы более не чувствовать этой утраты.

   «Зачем?!» Мне хотелось схватить лицо своего мертвого друга и прокричать этот вопрос в глухие уши. Если бы он знал! Ведь я не могу умереть так, как обычный человек! Если бы он знал!.. Мне не пошевелиться. Шок или что-то более серьезное сковало ноги, я чувствовал в них леденящий холод и какое-то глумливое молчание сродни сардоническому смеху. Надо уснуть. Надо вернуться в дом Андрея, к его матери, в обители которой, быть может, я встречу заплутавшую душу друга. Порой так бывает. После смерти душа сохраняет еще несколько мгновений, за которые успевает проникнуть в чужой сон и стремительно попрощаться.

   Во сне мать Андрея стояла на пороге ночи и пела для северного ветра песню, язык которой был мне незнаком. Следуя за словами, напоминающими стежки шелковой нити в платье невесты, ветер находил среди узких улочек дорогу. Затем он сворачивался у ног женщины подобно уставшему псу и спокойно засыпал до утра, набираясь сил. В эту ночь мне нужно было стать таким ветром.

   И я был ветром.

   Мать Андрея улыбнулась мне так тепло и радушно, будто мы дружили с ее сыном еще в детстве.

 - Я вас узнал.

   Женщина засмеялась.

 - Я узнала тебя много месяцев назад, когда ты впервые встретил Андрея и полюбил его так, как мог бы полюбить брат, - произнесла она.

 - Так вы тоже Кочующая? – подумалось мне, но женщина покачала головой.

 - Я давно оставила это, - ее голос звучал нежно и тихо. - Мне известны твои намерения, и боль, которая стоит у тебя в глазах, преумножается внутри меня. Этот сон принес весть о кончине Андрея, и я хочу скорее завершить его, дабы забыть причину своего страдания.

   Мне было невыносимо сдерживать слезы, и они обрушились на лицо. Сквозь рыдания я пытался поведать этой женщине, что виновен в смерти Андрея, но она знала это и так. Что-то таилось на дне ее мудрых глаз, тронутых тяготами войны и возраста. Я не мог понять, что именно, и приписывал это материнской скорби. Пройдет еще немного времени, и я узнаю, - так смотрит человек, который видит твою судьбу.

   Мать Андрея позвала меня в дом. Она поставила на стол тарелку жидкого супа, и так я впервые поел в чужом сне. Затем женщина дала чистое старенькое одеяло, разрешив уснуть в той же постели, где прежде спал ее сын. Комнатка была небольшой, с одним окном, скромным комодом, письменным столом и округлым зеркалом на стене. На комоде лежал пухлый отрывной календарь с нынешней датой. С улицы доносились звуки мира, в котором кружили птицы и лаяла вдали бездомная собака. Луна беззвучно плыла по небу, оставляя за собой жирный масляный росчерк, что стекал к горизонту.

   Когда поутру я открыл глаза и вернулся в мир, то понял, что больше не лежу в палатке. Возможно, меня отвезли в лазарет… Вот только его потолок напоминал мне какую-то иную комнату, которую, кажется, я видел во сне. Солнечные лучи подрагивали на поверхности окна, а за ним раскачивались березовые ветви. Ноги больше не противились воле, поэтому я откинул одеяло, поднялся и приблизился к окну. Первый этаж. Чуть поодаль меня стоял старенький комод, на котором широкими складками лежала женская шаль и длинная нитка жемчужных бус. На календаре 17 сентября 1986 года. Я резко обернулся и стал вглядываться в предметы, наполняющие комнату. Вместе с тем очевиднее становилось ощущение, будто с каждой минутой я все сильнее теряю свою память, теряю воспоминания, ощущение самого себя.

   На стене висело округлое зеркало. Я понял, что не имею не малейшего представления о том, как выглядит мое лицо, а потому бросился к стене. Когда я оказался перед зеркальной гладью, оторопь пригвоздила меня к полу. Но лишь на несколько мгновений. Уже через минуту мне казалось привычным делом наблюдать за собой. Зеркало показало юное трепетное лицо с теплой улыбкой бледных губ. Глаза на этом лице были прекрасными и темными, точно безлунная звездная ночь.

   Я отошел… Нет, я отошла от зеркала, намотала на свою тонкую кисть жемчужную нитку и распахнула окно. Последние дни солнца в этой осени были похожи на сказку. Достав из комода пяльцы, я продолжила вышивать картину, на которой несколько солдат работали в лесу на вырубке. Едва иголка вошла в ткань, как моя голова закружилась, и обрывочными кадрами вспомнился ночной сон. В нем я будто была мужчиной и воевала на фронте близ какого-то города, название которого не произнести. «Приснится же такое!» - покачала я головой, тихонько засмеялась и продолжила шить.

 

 

 

  

 

 

0
12:52
Нет комментариев. Ваш будет первым!