Рубрикатор

Стремление к совершенству

Я смотрел, как мама медленно надевает сапоги, и на всякий случай потихоньку хныкал. Я не хотел, чтоб она уходила.

— Ма!.. Ну, ма!..

— Тошка, — сказала мама. — Не выдумывай! Прошу тебя. Ты и оглянуться не успеешь, как я уже вернусь. Нужно купить молочка, колбаски, вкусностей каких-нибудь к чаю. Папа придёт с работы, а у нас всё есть. В аптеку ещё обязательно. Ангину ведь надо чем-то лечить. Ты же хочешь побыстрее поправиться?

Ещё бы я не хотел! Сидеть дома, когда на улице такое солнце! И весна. И Вадька там, в саду, пока меня нет, все наклейки себе заграбастает. Я целый месяц девчонок уговаривал принести. А тут это горло.

— Ма, — снова сказал я. — Ну, что я буду сам... один. Скучно же...

Зазвонил телефон на тумбочке. Мама взяла трубку.

— Да, — сказала она. — Да. Сейчас выхожу. — Потом посмотрела на меня. — Канючит, конечно. Да ну куда — с собой? Гланды красные, как вишни. Ладно, дай мне минутку.

Она нагнулась и быстро расстегнула «молнии» на сапогах. Потом совсем скинула сапоги, босиком вернулась в зал и открыла крышку моего секретера.

— Ну, чего ты там? Иди сюда! Я тебе кое-что покажу.

Я подошёл.

— Смотри, — сказала мама и достала с полки прописи.

Если кто не знает, прописи — это такая тетрадка для тех, кто учится писать. Там тонкие линии — прямые и наискосок, и в некоторых местах буквы напечатаны. Только не так, как в книжке, а так, будто их кто-то от руки вывел.

И я стал смотреть.

Мама взяла ручку и в начале строки написала слово «собака». Очень красиво! И больше ничего на этой строке писать не стала. А бросила её прямо так, с этой одинокой собакой. Потом пропустила ещё одну чистую строчку и на следующей написала слово «газета». Потом, опять через строчку, — «лимон». И так каждый раз. Оставляя после нового слова почти две пустые строчки, мама исписала целую страницу. Там ещё поместились «яблоко», «ракета», «пирог» и «шашки».

— Вот тебе задание, — сказала мама, и голос её стал ужасно строгим. — Я иду в магазин, а ты начинаешь готовиться к школе. До осени осталось всего ничего. Пора совершенствоваться.

— А это как? — спросил я шепотом.

— Это значит — становиться лучше, — объяснила мама.

Я немножко подумал.

— Это как когда ты ковёр пылесосишь? Он ведь становится чище? Ну и лучше.

Мама покачала головой.

— Не совсем. Ковёр после чистки лучше не станет. Хотя пыли и мусора в нём будет поменьше. А совершенствоваться может мальчик, который хочет научиться писать.

— А девочки тоже это могут, мам? Ну... совершенствоваться?

— Могут, — сказала мама. — Но речь сейчас не о них. Крючки, кружочки и отдельные буквы мы с тобой уже писали, так?

— Ну, так, — согласился я, и мне стало зябко. Как будто холодный ветер влетел в открытое окно и обнял меня за плечи.

— Вот и прекрасно, — сказала мама. — Значит, теперь берёшь в руки ручку, садишься на стул и, глядя на образец, пишешь рядом до конца строки такое же точно слово. Сколько раз поместится, столько и пишешь. А я вернусь и оценю твои старания. И стремления.

— А если у меня не получится? — спросил я.

— Получится, — сказала мама. — Вот за эти линии старайся не вылезать. Вот здесь, внизу и вверху. И соблюдай, пожалуйста, наклон. Здесь те же крючочки, те же буквы, только не по одной, а вместе. Если в тебе есть стремление к совершенству, ты справишься.

— А вдруг если нет? — предположил я.

— А ты поищи, — посоветовала мама. — Увидишь, это интересно.

И ушла. Оставила меня разбираться с этими «лимонами», «пирогами» и «ракетами».

Я вздохнул и стал разглядывать прописи. Всё-таки мама очень много места пустого оставила между словами. Вот сколько сюда собак влезет? Если постараться, то целая упряжка. Я как-то видел по телевизору, как собак запрягают в упряжки. Прямо как коней. И потом так ездят на санках, по снегу. А собаки бегут — как ненормальные. Языки повысунут и бегут. Тянут, бедняги, эти санки. А они же тяжелые, и там сидит какой-нибудь человек, весь из себя нахальный и гадкий, в мохнатой шубе, и только покрикивает и палкой длинной тычет им в спины.

Я взял ручку и, прицелившись, начал выводить первую собаку. Собака у меня получилась немножко кривоватая. Хвостик буквы «б» неожиданно вильнул, а буква «к» вылезла за нижнюю линию. Я полюбовался, покусал ручку, отступил с ноготок и стал писать ещё одну собаку. Эта уже оказалась покрупнее, не щенок какой-нибудь, а настоящая ездовая, как по телевизору. Я хотел взяться и за третью, но тут строчка кончилась. Тогда я начал с новой строки и засунул туда целых пять собак. Может, им там и было тесновато, но зато у меня получилась как бы настоящая упряжка. Хоть сейчас в путь.

Задание начинало мне нравиться. Вон как я ловко с этими собаками обошёлся. А с газетами у меня вышло ещё лучше. Я понапихал их целый ворох. Как будто это и не прописи вовсе, а почтовый ящик. Папе бы их точно на целый вечер хватило. Лежал бы на своём любимом диване и листал. А они бы всё не кончались и не кончались. Здорово же!

Следующим был «лимон». Я когда его прочёл, у меня во рту сразу стало кисло и много слюней. Я языком о зубы потёр, чтобы полегче было. И быстрее начал писать. Пока опять кислость не прибежала. А сам стал о сахаре думать. Как мама его ложечкой набирает в сахарнице и на дольки лимона сыплет. И всё равно было кисло. Но я победил. Обе строчки лимонами записал. И даже наклон удержал. Чтоб покрасивее.

А дальше стало совсем легко. Там уже начались «яблоко» и «пирог». Яблоки я очень люблю. Они сладкие и хрустят. А когда откусишь, и если сразу не доешь, — темнеют. Но всё равно вкусные, даже когда тёмные. А пироги мама вообще делает лучше всех. И с яблоками, и с брусникой, и с вишней. Только называются они почему-то все одинаково. «Шарлотка». Их очень хорошо чаем запивать. Но только чтобы мама с папой тоже ели и пили, а то я один не так люблю. А вот когда все вместе — это вообще вкуснота.

В «шашках» я, по правде, немножко запутался. Там крючочков больше всего, и они все похожие. Так что, может, я и лишние понаставил. А знаете, какая игра в шашки самая здоровская? Это «Ча Паев». Папа говорит, это такой был воин-полковоин. Он всех-превсех побеждал. А потом взял и погиб — и стал героем. А в шашки играть — это очень весело. Там надо щелчками сбивать с доски чужой цвет. И я у папы часто выигрываю. А у мамы вообще ничего не получается. Потому что ей ногти накрашенные мешают.

Вот так я почти всё и написал. Кроме «ракеты». Я её оставил, потому что хотел писать последней, когда уже все остальные слова закончатся. Вот они и закончились. А «ракета» аж в середине страницы застряла. Я губу прикусил и давай её выписывать. И получилось. Даже буква «к» никуда не вылезла. Только «пирог» немного размазался на букве «р». Это я его, когда «ракету» писал, размазал.

У меня так уже было однажды. С крючком. И мама тогда взяла бритвочку «Спутник» и всё исправила. Подтёрла чуточку. Ну, и я решил, пока мама не видит, подтереть. А то зачем мне эта грязь на странице?

Коробочка «Спутника» лежала тут же, на полочке в секретере. Это раньше были такие бритвочки и все ими брились. Папа говорит, были ещё такие, которые назывались «Нева». Это речка такая. А почему у бритвочек и у речки одно название, я не знаю. Но это было давно-предавно, ещё до моего рождения. А папа вообще бреется тяпками в жилетах, и про «Неву» говорит: «Когда бреешься «Невой», ты, пожалуйста, не вой!» Уже и «Неву» эту, наверно, кроме него никто не помнит, а он всё равно каждый раз так говорит, когда идёт бриться.

Вынул я одну бритвочку из пакетика и стал тереть там, где буква размазалась. Я хотел совсем чуть-чуть, как мама. Но у меня почему-то получилась дырка. И прямо сквозь страницу видна стала другая страница. Тогда я сразу стал думать, чем бы её залепить. И придумал. Я вырезал из белой бумаги квадратик, намазал его клеем и приложил к огрызкам «пирога». И дырку стало уже не видно. Я на квадратик подул легонько, чтоб поскорее высох, взял линейку и полосочки тоненько так подрисовал. И потом ещё «пирог» там написал, потому что старый-то я заклеил. Я хорошо написал, мама, если и увидит, то не заругает. А может, и не увидит совсем. Я ещё потом сбегал в спальню и взял мамину пудреницу. И сверху потряс немножко. Это для того, чтобы кусочек, который я приклеил, стал такого же цвета, как и остальные прописи. А то он был совсем беленький, а прописи — как крем на торте, желтоватые.

Я был очень рад, что так хорошо всё исправил.

И мама, когда пришла из магазина и села проверять мои стремления, тоже порадовалась.

— Это немыслимо! — сказала она. — Столько фантазии!

И она прижала меня к себе. А потом ещё сказала:

— Только обещай мне, пожалуйста, что больше так совершенствоваться не будешь.

И забрала коробочку с оставшимися «Спутниками». И унесла ее куда-то, куда я не знаю.

А папа вечером, как только увидел прописи, пожал мне руку и сказал:

— Ты, Антон, вырастешь и станешь хорошим кондитером. Вон какой знатный «наполеон» соорудил!

Я, конечно, знаю, что Наполеон — это такой же полковоин, как Ча Паев. Не такой великий, но тоже герой. Только ведь он жил ещё давным-давно, и как это я мог его соорудить? А про Кондитера я и вовсе никогда не слышал. И почему это мне обязательно нужно им становиться, если я уже один раз решил стать космонавтом?

Надо будет у папы спросить.

+1
22:55
10:12
Здравствуйте, уважаемый Сергей! Спасибо за очень интересный рассказ.
Всего Вам самого доброго!
15:14
Спасибо за то, что уделили внимание!