Рубрикатор

Старый вяз (Искорка)

В самом конце деревенской улицы, где располагалась наша дача, рос старый вяз. Многое видел он на своём веку: и первых поселенцев-староверов, нашедших здесь убежище и основавших деревню; и годы революции; и жестокие годы Великой Отечественной войны; и сожжённых эсэсовцами пленных советских офицеров; и первых строителей Центрального полигона…

Каждый раз, приходя на дачу, я видел это старое дерево, раскидистая крона которого (как казалось мне — маленькому мальчишке) высилась где-то в заоблачных высотах. «Какая, наверное, красота открывается с его вершины!» — думалось мне. Но никто из нас — детей — никогда не залезал на старый вяз. И не потому, что боялись высоты. Другие, тоже немалой величины, деревья были успешно освоены юными «верхолазами», съезжавшимися летом в деревню. Просто перед этим величавым деревом все испытывали какой-то уважительный трепет, как перед старым мудрым аксакалом. И никто не смел оскорбить величественное спокойствие старого вяза, легкомысленно залезши на его толстые серые сучья.

Сколько я себя помню, это дерево было всегда. Его крона, похожая на огромный купол, казалось, парила над деревней на фоне ярко-синего летнего неба. А вечером, освещённая закатным солнцем, выглядела высеченной из тончайшего янтаря искусными руками неведомого мастера.

Выходя утром на улицу, я здоровался со старым деревом, а вечером — желал доброй ночи. И казалось, что дерево шелестом своей кроны отвечало мне.

Давно уже кончилось моё детство, кораблик с белыми парусами скрылся за голубым горизонтом… Давно уже нет нашей старой дачи… Давно опустела деревня, когда-то звеневшая долгими летними днями от детского смеха… Лишь старики доживают в ней свой век. Но остался старый вяз — символ моих беззаботных детских лет. И каждый раз, приезжая туда, я чувствовал, как радостно билось сердце при виде могучего купола кроны старого вяза, плывущей в ослепительно синем небе над зеленеющими садами. Я был рад видеть его, как старого друга. Ведь с его ветвей я мог снова заглянуть туда, на берег детства и увидеть его белоснежные паруса…

Но однажды, вновь побывав в тех, освящённых детством местах, я почувствовал тревогу, больно кольнувшую душу. Я не увидел раскидистой кроны старого друга. Вяз, так много видевший на своём долгом веку, умер…

В конце тихой деревенской улицы остался лишь широкий пень… Потемневший от дождей и времени, он показался мне камнем на могиле дерева-старожила. Печаль и боль наполнили мою душу. Мне казалось тогда, что у меня вырвали частичку моего сердца, моей души…

Я долго стоял рядом с тем местом… Прощай старый вяз. Ты навеки останешься в моей памяти. Останешься символом моего беззаботного босоного детства…

+1
15:33
19:06
Здравствуйте, уважаемый Михаил! Спасибо за присланное эссе. Мне никак не найти Ваше письмо, но, насколько я помню, это один, как Вы писали, из Ваших ранних рассказов. Это, конечно, ещё не рассказ, в классическом понимании этого слова, скорее зарисовка, эссе, очень многие большие писатели так начинали. Вспомнился почему-то Бунин, многие его первые вещи бессюжетны — зарисовки. У зрелого, и особенно позднего Бунина тоже есть бессюжетные рассказы, некоторые из них, к примеру «Грамматика любви», «Волки», «Качели» просто гениальны. Ваш талант проявляется уже в этом рассказе — красочное письмо, чувство, которое Вы умеете передать читателю. В общем, очень хороший, талантливый рассказ. Я опубликую его на сайте журнала «Искорка» и дам ссылку-рекламку на него в наших группах в интернете.
Всего Вам самого доброго!
17:50
Здравствуйте, уважаемый Юрий! Спасибо за отзыв! Да, это не рассказ, а зарисовка. У меня есть несколько таких миниатюр: «Первоцвет», «Плыви, кораблик!», «Существо», «Водяной лекарь» и др. Большинство из них связаны с детскими воспоминаниями. А самые первые были написаны в третьем классе, назывались «Вечернее солнце» и «Кукурузник», я их «выдал» в качестве сочинения «Как я провёл лето». И получил жирную двойку — учительница заявила, что такой бред читала впервые. Что поделать, если девятилетний мальчишка пытался, как мог, выразить свой восторг от висевшего над полями огромного вечернего солнца и впервые увидевшего близко настоящий самолёт. Зарисовки, правда, не сохранились.
С уважением, Михаил.